В начало... » Уголок гуманиста » Дао критика. Часть двадцатая: превратно понимаемая добродетель

Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны,
Потом понравились.
А.С.Пушкин. Евгений Онегин

Некогда Владимир Набоков писал в статье «О книге, озаглавленной «Лолита»: «Мой роман содержит немало ссылок на физиологические позывы извращенного человека — это отрицать не могу. Но в конце концов мы не дети, не безграмотные малолетние преступники и не питомцы английского закрытого среднеучебного заведения, которые после ночи гомосексуальных утех должны мириться с парадоксальным обычаем разбирать древних поэтов в «очищенных» изданиях». Кого, спрашиваю я себе сегодня, гений хотел переубедить? Критиков-ханжей — специфическую породу людей, убежденных, будто романы надобно писать исключительно о нравственных героях?

Оноре де Бальзак говорил: «Трудно решить, то ли глупым свойственно впадать в ханжество, то ли ханжам свойственно глупеть». В любом случае ханжество может прекрасно сочетаться с хитростью, но никак не с умом.

Ханжа-критик, надо сказать, прелюбопытная порода. Странная до патологии, верящая, что книги о высоконравственных героях способны вырастить поколения и поколения высоконравственных же людей. Опыт читателей литературы эпохи Просвещения или доброго (относительно) старого СССР их ничему не учит. Не видят эти «эксперты-резонеры», каков жестокий, несмотря на культ разума, XVIII век, а также наступивший после него ничуть не более гуманный XIX век — предположим, истории они не знают или, наоборот, считают, что в историческом прошлом все было настолько блистательно, что антигуманность этой блистательности вполне простительна. Но почему эти доброхоты не замечают бесчеловечности XX столетия, равно как и перестроечно-постперестроечной эпохи выживания и потребления? Им и на ум нейдет, что книжки про распрекрасных, духовно богатых и душевно больных чутких персонажей если чему и поспособствовали, то лишь появлению на свет обиженных реалом пассеистов-эскапистов, которые ждут «полдня XXII века», не сознавая, что он не придет, никогда не придет.

А какие требования предъявляет эта публика писателям, да в какой форме! Помню, к Юлии Старцевой, писавшей свой роман «Двуликий Сирин» о Федоре Басманове, забрел в журнал подобный окололитературный моралист и предложил бросить работу над вещью, дабы сменить главного героя на другое историческое лицо — на Дмитрия Хворостинина, кажется. Ибо фаворит Грозного человек плохой, упоминания недостойный, юзер Незапоминающийся гарантирует это. И его, юзера Незапоминающегося, просто обязаны послушать, что бы он ни нес.

Оставим некоторые сомнительные моменты (сомнительные тем же, чем и у Федора Басманова — хождением в царских фаворитах) из биографии предлагаемого воеводы, поговорим о другом. Как вообще этим людям приходит в голову ляпнуть: ваш герой аморален, бросьте его и переключайтесь на другого, он мне (!) больше нравится? Ведь и мне в свое время что-то такое советовали, когда я писала «Меня зовут Дамело» — одной читательнице, видите ли, не понравился главный герой, бессердечный кобель с изрядными тараканами в башке. И она запросто эдак, по-приятельски попросила героя того-с, пришибить и заменить кем-нибудь на ее, приятельницы, вкус. Нуачетакова? «А пошто сразу в ухо?»

Как, скажите, подобные вещи возникают в мозгу господ советчиков, критикующих «аморалку» в выбранном писателем герое? Мне никогда не объять всей меры бестактности и, уж извините, ясноглазого хамства подобных критиков. Поймите уже, доброхоты: для писателя ваши советы — то же самое, что для матери предложение сдать ребенка в приют, потому как он не нравится дальней родственнице, и родить еще одного, посимпатичней.

К тому же роман о нравственном герое, наполненный любованием его чистотой — это даже для классицизма чересчур. И два века назад «чистые души» в романах подвергались испытаниям: искушению властью, деньгами, втягивались в беспутную жизнь, получали удары судьбы и прочая, и прочая. Из того, насколько персонажам удавалось остаться собой после жизненных перипетий, автор выводил мораль. Однако классицизм со временем утомил человечество своим культом разума, и на смену ему пришел сентиментализм с его культом нежных чувств. «Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста. Топитесь, девушки: в пруду довольно места!» И вот опять нам пытаются предъявлять требования с позиций давно почившего классицизма.

Увы, времена идут, но ничего не меняется. А если и меняется, то исключительно к худшему. Проходят викторианские нравы и сексуальные революции, возвращаясь лет через сто в прежнем своем облике, надоевшем до невозможности. Последнее время мы все чаще вынуждены оправдываться и отбиваться от критиков, возмущенных «аморалкой» героев и авторов — и все это на фоне расцвета толерастии, требующей отдельных туалетов для бигендеров и «уважения ко всякому мнению, неважно, подтверждено оно фактами или нет» (цитата из психологического теста).

Ханжи страшно похожи на толерастов, хоть и кажутся их противоположностью. Однако эти «стихи и проза, лед и пламень» постоянно требуют от искусства соответствия их моральным нормам, чаще всего причудливым до болезненности, никакой Гумберт Гумберт не сравнится — а уж тем более его создатель. Ханжество у некоторых особей расчудесным образом сочетается с грязными фантазмами, которые они, нежно алея ушами, предлагают полноценным, настоящим, талантливым писателям, словно заявки на фикбуке, от которых стошнило бы и мамку из портового борделя. Тем не менее, им не дано понять простой истины: беспутство негодяя не влияет на его гениальность. И в жизни так: хороший, но бездарный человек не в силах подменить талант своей добротой, открытостью, готовностью помочь и бла-бла-бла — но и негодяй не в силах истребить в себе талант своим негодяйством.

Набоков писал о своем самом известном и самом скандальном герое: «У меня нет никакого желания прославлять г-на «Г. Г.». Нет сомнения в том, что он отвратителен, что он низок, что он служит ярким примером нравственной проказы, что в нем соединены свирепость и игривость, которые, может быть, и свидетельствуют о глубочайшем страдании, но не придают привлекательности некоторым его излияниям. Его чудаковатость, конечно, тяжеловата. Отчаянная честность, которой трепещет его исповедь, отнюдь не освобождает его от ответственности за дьявольскую изощренность. Он ненормален. Он не джентльмен. Но с каким волшебством певучая его скрипка возбуждает в нас нежное сострадание к Лолите, заставляя нас зачитываться книгой, несмотря на испытываемое нами отвращение к автору!» Умному достаточно подобных авторских резонов для помещения отвратительной, низкой натуры в центр повествования — поскольку это резоны художественные и философские, а не пустой эпатаж и не поиск «фишечек», к которым так пристрастен современный литератор.

Однако способен ли критик-ханжа понять задачи, поставленные автором, коли сам он — ханжа-критик — воображает себя эдаким куратором нравственности и борцом с аморальностью? В состоянии борца за все хорошее против всего плохого легче легкого выплеснуть вместе с водой младенца — то есть пресловутые художественные приемы и философские рассуждения, в которых ваш внутренний ханжа узрел угрозу для нравственности. Или для безнравственности — в частности, угрозу толерантности. Попробуйте устами персонажа выразить мнение рядового обывателя о чем-либо, его, обывателя, раздражающем — о гомосексуалистах, мигрантах, женщинах за рулем — и увидите, как всполошится критик-ханжа. А теперь попробуйте написать что-нибудь от имени гомосексуалиста, мигранта, женщины, «убившей мента» — и получите еще порцию осуждения точно от таких же ханжей с критическим запалом.

Борьба на уровне повыше сетекритиков и позитивно-липучих юзеров тоже ведется своеобразно. Один издатель в свое время предложил Набокову заменить маленькую девочку на маленького мальчика, фермерского сынка, у которого играют гормоны, и наполнить роман фразами типа: «Он парень шалый. — Мы все шалые. — Господь тоже, думаю, парень шалый». Яой в одноэтажной Америке, едрена Матрена… Рождение фикбука и его заявок.

А главный вопрос, однажды заданный мне в частной беседе Юлией Старцевой, остается без ответа: при чем здесь литература? где она в этом раскладе? Искать литературу среди пропаганды и агитации — любой, с духовными скрепами ли связанной, с толерантностью ли, с патриотическими ли ценностями, с диссидентскими ли настроениями — все равно что искать черную кошку в темной комнате, где никакой кошки нет. Задача куда более безнадежная, нежели поиск иголки в стогу сена, никакой магнит не поможет вам найти искомое. Просто потому, что его нет, а может, и не было никогда.

Превращение искусства в инструмент для достижения каких бы то ни было идеологических целей действует на искусство пагубно. Не бывает свободного творчества с четко очерченными целями. Даже если художник сам себя убедит, что он верует в предложенные идеалы и доброй волей присоединяется к готовой его принять группировке; аутотренинг, возможно, сделает его верным и преданным, но не сделает его слово искренним. Это актер или политик, убедив, а вернее, накрутив себя, может и должен заставить залы и площади верить в заведомо ложную, придуманную информацию. В литературе «это так не работает».

О разнице между литературой и, скажем мягко, лицедейством давно забыли. А между тем она есть, она заметна тем, кто пытается писать, писать по-настоящему, не играясь в политические и конкурентные игры. Я не раз говорила: литература способна вывернуть писателя наизнанку и заставить его проговориться о таких вещах, которые он не то что другим — и себе-то сказать не в силах. Рамки прославления добродетели или национальной идеи отсекают эту болезненную правдивость, это неожиданное для привычного мировоззрения осознание, этот катарсис, неуместный при соблюдении «формата», навязанного творцу извне.

Однако что поделать, коли литература существует именно ради таких озарений, подчас не приносящих озаренному ничего, кроме страданий, а вовсе не ради возможности сделать «селфи с котлетой денег». Да и вообще не для «позитивности», не для расслабления после рабочего дня и не для психологических поглаживаний существует служение слову, что бы ни ждали от него заскучавшие манагеры и замотанные домохозяйки. В том-то и конфликт сегодняшнего отношения к писательскому делу и его извечного, многовекового смысла.

Не думаю, что все, кто пытается использовать литературу в роли косметического средства и релаксанта, смогут переменить ее истинный смысл на тот, который им удобен. Но они стараются и будут стараться.

поделиться:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
  • Блог Я.ру
  • Одноклассники
  • Blogger
  • email
  • Add to favorites
  • RSS
  • Yahoo! Bookmarks
  • Блог Li.ру

18 Февраль, 2018 в 10:00