В начало... » Уголок гуманиста » Дао писателя. Часть тридцатая: дневниковая не-литература

Встретила в статье хорошей журналистки старой советской школы Евгении Пищиковой очень близкое мне высказывание: «…я думаю о разнице между литературной искренностью и искренностью, разлитой в социальных сетях; отчасти это продолжение разговора о том, что такое пост, к какому жанру его имеет смысл отнести. Еще ни одна книга, составленная из текстов, выложенных предварительно в социальных сетях, не производила впечатление литературного события. Что-то есть в интернет-высказывании особенное, то, что делает его не-литературой». Рассказ о женщине, гуляющей с умирающей собакой и «смена тона», когда торопливая «светская беседа» в духе лытдыбра сменяется мучительным откровением — пронзительная иллюстрация к тому, что есть контент для блога, а что — литература.

«Природа дневника в ложной интимности, он пишется для того, чтобы увидеть смысл. Придать происходящему осмысленность, написать сценарий свой жизни. Жизнь как урок, жизнь как испытание, жизнь как череда происшествий, которая имеет причину и следствие, и, следственно, пользу. А литература — это дыра, прореха — то, что дневник оставляет за краем страницы. То, что в своей жизни стараешься забыть», — вот она, иррациональная и чертовски непривлекательная правда. Я не раз писала о таком: суть литературного произведения, настоящего, не праздного, не пустого, для автора почти всегда заключена в оболочку мучительного самопознания. Для извлечения ее приходится быть беспощадней хирурга — и не к какому-то постороннему «объекту», а к самому себе.

Эпоха публичных дневников многое изменила в людях. Исчезла даже ложная «неприкосновенность личной жизни» — а вместе с нею исчезла готовность проникать в разрывы ткани самой жизни, в те самые прорехи, где прячется от досужих глаз самое важное, то, из чего создается личность и делается настоящее искусство. Добывать ценную породу в «тысячах тонн словесной руды» мотивации больше нет. Ведь можно привлечь к себе внимание (а писать начинают, что ни говори, именно от жажды внимания, особенно молодые) шутками юмора, байками, подретушированными воспоминаниями и светскими беседами, скорее отвлекающими от мучительного самопознания и не менее мучительного самораскрытия, нежели способствующими ему.

Сказать, что начинающему писателю не хочется себя препарировать, значит ничего не сказать. Лоренс Даррелл верно заметил: «Дневник — последний источник, к коему следует прибегать, если хочешь узнать о человеке правду. Ни у кого не хватает смелости выложить все до конца — на бумаге: по крайней мере там, где речь заходит о любви». И дневники лгут, особенно если автор, по выражению того же Л.Даррелла, «…заглядывать в собственную душу не привык, не вступил еще, так сказать, во владение этой долей собственности». Вот почему дневниковая как бы литература, тот самый лытдыбр, который в последние годы все активнее публикуется и выдается за художественные произведения, литературой отчего-то не воспринимается. По крайней мере со стороны аудитории, которая знавала настоящую, полноценную литературу.

Между тем «исповедальность» активно издаваемой не-литературы-сетературы все ближе к «исповедальности» лытдыбра: читателя топят в деталях, возможно, уместных и довольно интересных во френдленте, однако превращающих литературное произведение в зубодробительно скучное перечисление действий и обстоятельств.

Поветрие отражается на всем, от самиздатовских попыток самовыражения до номинированных на литпремии ро́манов. То, о чем ангажированные критики пишут джинсу вроде: «Все случайные знаки, встреченные Петровыми в их болезненном полубреду, все неприметные символы — от просроченной таблетки аспирина, завалявшейся в кармане штанов, до странной девочки в троллейбусе — внезапно собираются в стройную конструкцию без единой лишней детали. А из всех щелей начинает переть и сочиться такая развеселая хтонь и инфернальная жуть, что Мамлеев с Горчевым дружно пускаются в пляс, а Гоголь с Булгаковым аплодируют». А что пишут о том же опусе критики не ангажированные? «Автору удалось вывести удивительно несимпатичных безликих героев в удивительно дристной реальности. Герои треплют языком и совершают какие-то обыденные действия — ездят в автобусах и троллейбусах, сидят в квартирах, режут лук, пьют, ставят чайник, что-то празднуют… В рецензиях меня удивляют смелые сравнения автора с Гоголем и Булгаковым. Возможно, авторы рецензий плохо читали Гоголя? Гоголь писал о чем, а не ни о чем. Бессмысленность существования самцов и самок человека из Этой Страны передана абсолютно бессмысленным набором одинаковых серых картин. Каждый раз, когда молодой автор берется за т. н. магический реализм, у него какие-то фрики слоняются по напоминающей, с его точки зрения, ад реальности, а потом все выстраивается в какую-то стройную конспирологическую, религиозную или иную хрень. Какого Лурье нам каждый раз суют этот разведенный концентрат Мамлеева?»

Вспоминается другая рецензия того же критика: «В книге очень много бытовых деталей, хотелось бы, перефразируя Маяковского, сказать: «страшнее рака обывательский быт». Вроде бы, рак — тема серьезная, однако, автор как-то филигранно умудрился перебить ее в мелкотемье и самокопание. Даже Гептинг в своем юношеском опыте поднимается на более высокий уровень обобщения, чем зрелый уже автор. Здесь — сидение в интернете, собирание денег, поспал, поел, погулял, сходил за батоном — нет, не ходи за батоном, ты же умираешь — нет, пойду за батоном, дочке нужны бутерброды — о, ты герой. Даже Рома Сит, который у нас уже стал легендой, как-то более значительно может погулять и сходить за батоном. Он знает меру в ходьбе за батонами. Выдуманным героям Стивена Кинга я сочувствую больше, чем рассказчику в этой книге, потому что у Кинга четкая композиция, герои говорят всегда к месту, нет лишних сцен и деталей, которые только отвлекают внимание, а не работают на концепцию романа. Здесь вместо драматизма мы видим бесконечный отчет в социальной сети».

Посмеявшись над «знанием меры в ходьбе за батонами», я задумалась: откуда эта «символизация ничего никаким языком»? Сколько уже романов разочаровало лытдыбровостью не только меня саму и других, может быть, недостаточно продвинутых читателей, но и нашу дорогую (в смысле дорого обошедшуюся литературе) критику? Куда делся писательский прорыв сквозь «помирает дорогое мне существо-помираю я сам» в горние выси, в осознание чего-то более значительного, нежели расписание больного и его заземленность в соцсетях? Неужто и близость смерти неспособна отвратить взор наш от монитора?

Опять-таки вспомню недавний опыт «похода в народ» — молоденькую соседку по палате (она собиралась поступать на издательское дело и намеревалась — тададаммм! — выложить свои пробы пера на каком-нибудь литсайте, дабы стать писателем). Попытка рассказать ей про ассоциации «городского клинического гноища» с Иовом провалились на первых же фразах. С проницательной улыбкой на совсем не проницательном лице тинейджер понимающе (!) произнесла: «Да, здесь сразу начинаешь думать, что ты полон гнили и гниешь изнутри». Разумеется, такие подростковые банальности мне в голову не приходили, но мне все-таки и не девятнадцать лет, а в два с половиной раза больше. Речь, впрочем, не обо мне, а о том, что девушка-будущая-писательница-а-то-и-издательский-работник была готова не думать, не искать смыслов, о нет. Если она на что и была готова, то лишь бездумно соответствовать ожиданиям аудитории. Девушка искренне хотела предугадать реакцию немолодой тетки на поразившие ту недуги. Реакция вычислялась на раз «от самого противного» — типа ощущения гниения (нуачо еще можно представить в отделении гнойной хирургии, где из каждой палаты несло отнюдь не розами?). И никаких попыток заглянуть глубже, найти нестандартные, нетипичные отклики на окружавшие нас «хтонь и жуть» (совершенно реальные, невыдуманные — знай получай бесценный опыт).

Неудивительно, что писатели превращаются в описателей. «Дристные реальности» всплывают и там, где никакого магического реализма не заявлено, а предполагается одна лишь чистая магия-шмагия, которая шмаляет по площадям в надежде поразить хтонью и жутью предсказуемого, примитивного, да просто придурковатого читателя. Коего, как я не раз говорила, придумывает себе издатель (возможно, с бодуна, но чаще всего — до одури наобщавшись с маркетологами), а начписы ему верят: он же старше, опытней, должен знать конъюнктуру. Без конъюнктуры вся эта окололитератуная каморра писать не умеет: как иначе ей понять, чьи желания исполнять, кому понимающе поддакивать?

Однако давайте вспомним напоследок насмешливое набоковское высказывание из «Изобретения вальса»: «Не могу также ничем пособить критику из доброй старой школы, стороннику отраженной биографии, рассматривающему литературное произведение, которого он не понимает, сквозь призму жизни автора, которой он не знает. Я никогда не жаждал абсолютной политической власти, а дочка Берга на пять лет старше Лолиты». Беспримесная, творчески не преображенная исповедь не становится полноценным литературным произведением. Она не имеет художественной ценности, хотя может иметь ценность публицистическую. Но кто объяснит подобные тонкости недописателям-лытдыбристам, которые и пишут-то для пресловутой «исповедальности», удивительным образом превращающейся в саморекламу и желание соответствовать чьим-то ожиданиям?

О чем мы продолжим разговор в тридцать первой части моего бесконечно, как мне уже кажется, дао писателя и критика.

поделиться:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
  • Блог Я.ру
  • Одноклассники
  • Blogger
  • email
  • Add to favorites
  • RSS
  • Yahoo! Bookmarks
  • Блог Li.ру

29 Март, 2018 в 10:00