В начало... » Уголок гуманиста » De profundis, или Еще несколько слов о когнитивных искажениях

Жизнь стольких женщин, та жизнь, о которой знают немногие… делится на две совершенно разные эпохи, и вторую, позднюю, пору они всецело посвящают отвоевыванию того, что в раннюю пору они так беззаботно бросили на ветер.
У Германтов. Марсель Пруст

Многие люди не видят разницы между добрым намерением, добрым делом и добрым словом. Недавняя история с писательницей, а вернее, описательницей своих ужасТных страданий Старобинец чудесным образом продемонстрировала, как доверчивы мы стали, как ведемся на добрые речи. Отлежав аккурат неделю в отделении гинекологии, где ведутся жестокие разговоры, что разбили сердце самолучшей российской фантастке, насмотрелась я ужасов.

Как, к примеру, приходят в нашу (мою! и еще трех несчастных) палату эти кошмарные российские врачи; нагло говорят молодой женщине (диагноз — замершая беременность), что ее плод (оужас! омрак! остыд! а «плодное яйцо» — этаваще!) будут смотреть на УЗИ завтра. И если нет никакой надежды его «разбудить» — всё, готовимся к выскабливанию (оужас-омрак-остыд еще раз). Однако если есть надежда, будем бороться. Женщина плачет, мы всей палатой ей сочувствуем. Потом она отправляется на операцию, после которой, в состоянии отходняка от наркоза, снова плачет. Мы ей сочувствуем вторично. И да, никто не лишает ее ни обезболивающих уколов, ни успокоительных, ни печенек. Кровати мы, правда, как и упрекала российское здравоохранение мадам Старобинец, не сдвигаем. (Кхм. Стесняюсь спросить, зачем это вообще надо — сдвигать кровати в больнице? Из каких удивительных и двусмысленных соображений?)

Зато через три дня, наплакавшись, пациентка выходит с твердым намерением родить ребенка, а не с намерением написать разоблачительный роман и приподняться за счёт хайпа. Что мы все делаем не так?

Всегда в палате найдутся две-три пациентки с аналогичными проблемами. И каждая может написать если не роман, то небольшой цикл рассказов о героинях, у которых не вышло так, как хотелось. «А также пять фунтов женщине, которая была в отчаянии». За неделю-другую узнаешь их достаточно, чтобы понять: твой случай не только не уникален, но и не настолько тяжел, чтобы размахивать им, будто стягом. Признаюсь, будь у меня желание, благое и непринужденное, написать «больничный роман» в настроении de profundis, я не смогла бы поставить себя в центр истории. Мне было бы неловко. Страдание человеческое — словно море, в котором ты пытаешься стать то островом, то кораблем, то каплей, неотличимой от других капель. Стать всем морем — это шизофрения очередное когнитивное искажение.

Согласна, переоценка значимости собственного мнения/положения/выбора и есть то когнитивное искажение, что всегда сопутствует писательской профессии. Как писать о страшных вещах, которые происходят на твоих глазах, но ты не в силах им сочувствовать, потому что тебе тоже больно? Как-как… Счесть свою боль превыше любой другой. А еще применить для взращивания оной (или хотя бы для иллюзии взращивания) полдюжины смежных искажений.

Например, искажение в восприятии сделанного выбора — излишнее упорство, привязанность к своим выборам, с дальнейшим их оправданием, восприятие их как более правильных, чем они есть на самом деле.

Взять хоть историю дамы, попавшей в это отделение в возрасте немногим скромнее моего, с аналогичным диагнозом и единственным рациональным выходом — гистерэктомией. Однако дама в возрасте «баба ягодка опять» решила очистить свой непокорный вторичный половой орган от всего, чем его, прямо скажем, не украсила жизнь. И родить мужу ребенка! (У мужа, замечу, на подходе были внуки, поскольку дети от первого брака давно уже не были детьми.) Ибо предназначение женщины в том, чтобы… Далее всем знакомое бла-бла-бла. Подписала отказ от операции, проела врачам плешь, надоела своим бла-бла-бла всему отделению вплоть до сестры-хозяйки…

Впоследствии дама хотя бы пожалела о своем выборе (что свидетельствует об оставшемся у нее здравомыслии и о том, что не вся ее мозговая деятельность превратилась в нравоучительную), поскольку решиться на повторную полостную операцию с всеми ее неприятными последствиями было очень трудно. А пришлось: оставленная матка всегда продолжает в том же духе и растит на себе все новые миомы, полипы и черт знает что еще. Она же не разумное существо, способное делать выводы из произошедшего (хотя и многие разумные существа тоже на это неспособны).

Порой самим врачам что-то мешает втолковать условно разумным существам, чем именно те рискуют. В частности, искажение, именуемое «проклятием знания» — из-за него специалисты испытывают сложности, когда пытаются рассматривать проблему с точки зрения дилетантов.

Поэтому хотят врачи того или нет, а перейти на «толерантное» сюсюканье про «ребеночка», который «замер в своем развитии», «спит и не просыпается» для них сложно, для них подобное изложение медицинского диагноза и дальнейших перспектив выглядит слащавой ахинеей. Слащавой, но травмирующей не меньше, а больше сухих фактов. Ведь если разобраться, у некоторых психологические реакции противоположные, нежели у упомянутой писательницы, гуру нежного обращения с гинекологическими больными. При них достаточно назвать плодное яйцо ребенком — и всё, получите психотравму, распишитесь: пациентка ощутит, будто теряет младенца, почти личность. Куда ни кинь, везде клин, одним легче — другим тяжелее.

Неудивительно, что врачу легче кохать свое искажение и объяснять по-простому, без сюсепусей, что беременность замерла, спасти ее не удастся и придется больной пройти через выскабливание. Потом, возможно, с высокой долей вероятности, всё у вас получится, поскольку замершая беременность все-таки не симптом определенного недуга, а скорее несчастный случай… Это и не профессиональный язык, и не та, прости Господи, херня, которой взыскуют старобинцезащитницы. Демонстративно презирающие «овуляшек» — однако думающие как «овуляшка».

Люди, находясь на территории искаженного сознания, заключенные в созданную им реальность, точно в кокон, не видят вреда, нанесенного им когнитивными искажениями. Людям кажется, будто это не искажения вовсе, а наоборот, весьма рациональный и проницательный взгляд на вещи. И даже после обнаружения несомненного вреда, после получения всех затрещин от астрала и окружающей действительности прозреют далеко не все. Наоборот, прозреют-то как раз единицы.

Остальным поможет иррациональная эскалация — стремление помнить свои выборы как более правильные, нежели они были.

Счастливая способность, если разобраться — вопреки всему считать, что ты был(а) прав(а). Если бы еще не необходимость расхлебывать последствия… Уже и жизнь доказала, что не был(а). Уже и близкие махнули рукой на твой пунктик, лишь бы дальше не расползлось. Уже и собственный мозг приводит аргументы и факты, пытаясь нейтрализовать механизм защитных систем, пашущий так, что дым столбом… А то порой по молодости по глупости сделаешь выбор — и сто раз себя потом упрекнешь. Хотя какое там сто? Сто тысяч — вот более верная цифра.

Мучительное, изводящее душу искажение — реверсия, систематический возврат мыслями к тому самому моменту в прошлом, когда еще можно было предотвратить потерю. Снова и снова возникает картина обращения вспять необратимых событий, исправления неисправимого.

Реверсия страшна тем, что при ней никакие резоны не убеждают, а утешения не срабатывают. Обыденными, относительно неопасными формами реверсии являются вина и стыд. Но есть такое понятие, как спираль стыда и вины. И я бы назвала (да и назвала — в «Личном демоне») эту спираль винтовой лестницей в пропасть. Как легко в это состояние впасть именно по нашим, «женским» делам! Потеряв ребенка (который порой и ребенком-то стать не успел, а значит, ничего не обрел и не потерял), женщина может десятилетиями изводить себя и окружающих, замкнуться в коконе горя, как некоторые замыкаются в коконе собственной непогрешимости. И упустить все шансы продолжать жить. Что это? Видимо, подсознательное желание покончить с собой, если не физически, то хотя бы морально.

Спасает от подобного другое искажение — приукрашивание прошлого, стремление оценивать прошлые события более позитивно, чем в тот момент, когда они, собственно, и происходили.

Ведь и пиздец становится приключением не тогда, когда происходит, а спустя некоторое время после того, как мы выкарабкаемся. Спроси меня в тот день, когда я очнулась от наркоза, как я себя чувствую — со свежим швом, с животом, полным горячей лавы, необоримой тошнотой и больничной пеленкой под щекой («Женщина, если вас стошнит, головку поверните — и сюда!») — только от слабости организма (всю силу истратившего на то, чтобы повернуться набок) я бы не разразилась большим матерным загибом. А через пару суток уже весело смеялась над рассказами соседки по палате, как она наблюдала за моими порывами: «Смотрю на тебя, а ты мечешься по кровати, куда-то рвешься, только ноги длинные в белых чулках (компрессионная гадость, гадость, бе!) вверх взлетают… Я-то ноги через два дня сгибать начала, а тебя только привезли, ты очнулась и сразу начала плясать канкан. Нет, думаю, с такой длиной ног она их точно за голову закинет!»

Комплименты ногам и нездоровой энергичности слушать, что греха таить, было приятно. Соседка Света оказалась существом милым, добрым, отзывчивым… и едва не умерла от внезапного кровотечения (даже не послеоперационного, а через две — две! — недели после операции) в собственной постели, пока все мы спали (к счастью, не самым крепким сном).

Бывает так, что один из сосудов (не крупных, а капилляров) после операции вроде бы тромбуется, а на деле продолжает протекать, словно кран, которому пора менять прокладку. Если кто-нибудь жил с протечкой в кране, он легко представит, сколько жидкости может накапать в баночку за полдня или полночи. Пол-литра-литр. А за сутки? А за неделю?

Ночью Свету увезли на переливание крови, буквально на пути в небеса перехватили. Не очень оперативно, но успешно. Говорят, завотделением устроил коллективу разнос за едва не проебанную жизнь. А я еще пару ночей просыпалась с дежавю: из коридора падает слабый свет, санитарка протирает матрас, перестилает Светину постель, простыни, пеленки не испятнаны — пропитаны кровью… Умерла наша девушка, думаю я. Завтра кровать будет стоять пустой, белой, тщательно заправленной. А Светы больше не будет, ее маленькое стройное тело завернут в простыню и отправят в патологоанатомическое отделение, что в двух шагах от корпуса, под сенью больничной часовни… И четкое воспоминание, что соседку вернули — бледную, но вполне живую, что еще утром мы шутили с нею над противным вазелиновым маслом и дежурными вопросами дежурного врача: «Стул был? А газы отделяются?» — не помогало. Ничто не помогало от ощущения: смерть прошла в ногах моей кровати, задев саваном и сверкнув косой.

поделиться:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
  • Блог Я.ру
  • Одноклассники
  • Blogger
  • email
  • Add to favorites
  • RSS
  • Yahoo! Bookmarks
  • Блог Li.ру

Страницы: 1 2

20 Сентябрь, 2018 в 8:00