В начало... » Архипелаги моря Ид » Ознакомительный фрагмент. Меня зовут Дамело. Книга II

Глава 1. Самая горькая из специй

С годами Дамело заводит друзей все осторожней: дает звание друга лишь после того, как вынет из претендента всю душу своим скотским поведением. Но как с ними, осторожными, всегда бывает, в лучших друзьях у молодого кечуа сущие демоны. С одним из таких демонов они и сидят сейчас плечом к плечу, и курят молча, стряхивая пепел на пол. Понимая друг друга до донышка и с каждой секундой становясь все более чужими.
Боги не то сдают карты, не то крапят тузы, а они сидят и молчат, пытаясь договориться без слов. Извиниться. Или обвинить, вытряхивая скелеты из шкафов и тряся ими друг у друга перед носом:
— Я любил тебя, а ты переспал с этой тварью Сталкером!
— Ты сам переспал с половиной нашего института, причем с мужской!
— Ну да, ты за это время оприходовал женскую!
— Ты делал вид, что мы друзья!
— Это ты делал вид, что мы друзья, я тебе подыгрывал!
— Я ничего вам не обещал – ни тебе, ни Сталкеру!
— Ага, ты сбежал в Москву раньше, чем кто-то из нас скажет правду!
— Вы гнались за мной, как псы!
— А ты бегал от нас, как крыса!
— Я хотел вам обоим счастья! Я и сейчас хочу.
— С кем прикажешь быть счастливым? Мне не все равно, как тебе – Сталкер так Сталкер, Маркиза так Маркиза, Тата так Тата.
— Мне тоже не все равно, кто из вас трахает мне мозги.
— А тело?
— Что тебе до моего тела? У тебя есть Инти!
— Это все твой выбор! Ты меня ему сосватал! Это твой Инти!
— Мой? Теперь он твой Инти!
Сказав «а», рано или поздно скажешь «б», а там и весь алфавит. Мысленно Дамело и Диммило давно произнесли его, буква за буквой – до самой последней ять, давно отмененной, но только не для них. И не раз, не два, а по кругу, по кругу, пока не осталось ничего, кроме хриплого клекота глубоко внутри:
— Сталкер!
— Дружба!
— Любовь!
— Москва!
— Москва!
— Инти!
— Инти!
И все равно индеец предпочел бы поговорить по душам. Вслух, в открытую, до ора и драки, если это поможет. Не выйдет, Последний Инка. Сиди тут с кипящим котлом аргументов в груди, сам остужай, сам переваривай.
Не начать ли им сначала, с чистого листа? Кечуа готов зайти со стороны утешающей лжи, хотя Дамело никогда не нравилось врать, обещая вечность тому, кому остались дни, а может, часы – и неважно, жизни, любви ли… Диммило усмехается и давит рассыпавшийся искрами бычок в пепельнице, одной на двоих.
— Ну давай, расскажи мне, как ты уехал остыть, подумать, – Димми щелкает пальцами, точно подбирая самое банальное определение: – Как ты решил, что нам надо отдохнуть друг от друга. Немного. Немного собраться с мыслями. Немного поебаться с незнакомцами. Освежить чувства, словно парочке.
Они с Димкой и правда как старые супруги. Незаконные супруги. И их гражданский брак разваливается, будто сухой песчаный замок. Через пару часов он сравняется с дюнами, пока его создатели ищут способ все исправить. Упрямцы, слепые упрямцы… Дамело прикуривает сигарету от чадящего окурка и пытается думать о грядущей игре. Хоть и понимает: его старого друга не интересует игра. Даже смена статуса с карты на игрока глупого пидора не радует – королева драмы ищет новых страданий.
Люди с разбитым сердцем – самые невыносимые зануды на свете. Но не в занудстве их сила, их сила – в выборе. Выбирая между безумием и одиночеством, сколько их, таких, вошло в безумие, как в воду? Гораздо приятней считать себя богом или демоном, чем видеть в зеркале то самое лицо, в которое тебе сказали: нет. Не сейчас. Не завтра. Не через неделю. Наверное, никогда, извини. Я не по этой части.
Я виноват перед ним, думает индеец, виноват снова, я снова его подвел. Он показал мне недра своей души, раскрылся передо мной до дна, до личной своей преисподней – а я? Я бросил его в аду, чтобы вывести наружу свой дурацкий гарем. И где, кстати, все это бабьё? Мне даже оправдаться нечем: гляди, мол, я поступил как мужчина, спасая женщин и детей! А тебя вот спасать не стал. Как если бы ты не заслуживал спасения.
— Дружбу освежать не требуется. Это все-таки не секс.
Браво, индеец. Какой прекрасный аргумент, оригинальный и примиряющий. Конечно, он наладит отношения между молодым богом, чью душу разрывают неисполненные желания, и тем, кто ему эти желания внушал – годами. С главным архитектором чертова Содома.
— Догадался, игрок? – светло и холодно улыбается лунный бог. По губам проще всего определить, кто перед Дамело – Мецтли или Димми. Улыбка друга согревает, улыбка бога вымораживает. – Догадался, богом ЧЕГО ты стал?
Последний и Единственный Инка мотает головой: нет, откуда мне знать вашу божественную кухню? Откуда мне знать, во что меня превратили? Врет, конечно. Никто тебя, индеец, не превращал, никто не проводил над тобой обрядов, не бил плетью из человеческой кожи, не окуривал дымом вонючих сигар, привычных для шамана-айяуаскеро 1… А вот кока царства мертвых, сладкая, затягивающая отрава – была.
— Значит, догадаешься сейчас. Эй! – кричит лунный бог в направлении кухни, точно официантку подзывает. Хотя какие, к чертям, официантки на кухне обычного человека… и даже бога?
Но не успевает Дамело удивиться, как в комнату входит Тата. И выглядит она так, словно играет официантку в клубе для извращенцев, любящих растягивать удовольствие: юбка мини, но не микро, глубокое, но не бездонное декольте, фартучек без всяких непристойных надписей и картинок, высокие каблуки, но никаких чулок в сеточку… И только широкий ошейник, плотно охватывающий горло, будто мужская ладонь, показывает, что перед тобой не совсем официантка. Или даже совсем не официантка.
— Я же вывел тебя из преисподней, – хмурится индеец. – Ошейник больше не нужен. Ты ведь можешь его снять. Ты свободна!
Тата смотрит в стену с застывшим выражением лица, не отвечает, не упрекает, не протестует. Не делает ничего из того, что должна.
— Вывел? – посмеивается Мецтли. – Куда ты ее вывел, дружище? Преисподняя – это ты. Ты теперь владыка ада, не я. Я в твоем царстве такой же грешник, как и все. Плохой мальчик, искупающий грехи.
— Чего?
Поаплодируй собственному красноречию, Сапа Инка, и начинай уже шевелить мозгами: для каждого из влюбленных в тебя ты становился палачом, а для некоторых, влюбленных целую вечность, и чем-то большим. Например, адом. Ну а теперь улыбнись, улыбнись, как ты умеешь, красавчик. О да, безумная ухмылка – именно то, что нужно.
— Я. Не. Владыка. Ада! – Каждое слово индеец сопровождает ударом по столу.
— Но ты же игрок? – Трезвый голос Инти действует успокаивающе. – А на каких условиях мы берем вас в игру? Стань богом – и присоединяйся. Словом, забирай свою служанку, молодой бог, развлекись с ней, приди в себя – и возвращайся.

* * *

— Попробуй этот, – Дамело нежно протягивает своей даме кусок торта. Как будто они на свидании. Как будто они одни. Как будто она может отказаться.
Индейцу не хочется называть знакомым именем существо, некогда бывшее Татой. Дамело надеется: Тата здесь, пусть и глубоко внутри, очень глубоко. Ведь это он, новоиспеченный темный бог по имени Дай-мне-это, загнал бывшую невесту Инти, невесту Эдемского, белую даму «Эдема», мадам Босс в непроглядные глубины Татиного подсознания, загнал так основательно, что не знает, как извлечь обратно женщину, которую он знал. Он скучает по ней, жестокой авантюристке, решавшей свои проблемы без оглядки на чувства и мораль.
А пока Дамело пытается произвести впечатление на нечто, сидящее перед ним в ошейнике, покорное до безразличия: хочешь – бей, хочешь – трахай, хочешь – корми.
Ледяная дева, подарок Супайпы.
По приказу своего господина живой подарок раскрывает рот, осторожно берет губами кусочек бисквита, который индеец отщипнул от коржа, слизывает крем с его пальцев. И все это время следит за Дамело, не закрывает глаз, почувствовав на языке вкус торта – а Дамело руку даст на отсечение, что вкус этот восхитителен. Но ледяной деве важнее знать, доволен ли ею господин, чем самой получить удовольствие. У нее больше нет своих желаний, она вся – для него, для Единственного Инки.
И это ужасает.
Кечуа отворачивается, но руку не убирает, терпит влажное тепло языка на ладони. Единственное, что отличает женщину от собаки – прикосновения губ к кончикам пальцев. Там, где собака обнюхивает, женщина целует. Во влип, думает Дамело, наблюдая за остальными. Ох и влип же я с вами, бабоньки… Стоило ли выводить вас из ада, чтобы принести ад с собой?
Сапа Инка понимает: он и его гарем, его дом Солнца, вышли из Содома, но так никуда и не пришли. Когда Тата смотрит на него бездонными глазами, в которых нет даже мольбы, только отчаяние, что он может ей сказать? Девочка моя, мы никуда не едем, мы просто уезжаем. Нам некуда ехать. 2 Повторить за видавшим виды пройдохой самую, должно быть, святую правду за всю его бродяжью жизнь – и отправляться в никуда под песню «Куда ты скачешь, мальчик?» Со своим битым-ломаным гаремом, гулящими царицами ада. И с Татой, вот уж от кого не ожидал, вообще.
Выйдя из квартиры Эдемского, молодой кечуа в первый раз осознал, что влип. Потому что в руках у него был чемодан. Здоровенный серебристый кофр на колесиках, подчеркнуто женский – и вещи в нем были женские, и покупала его женщина, чтобы переехать к своему мужчине. К мужчине, который изменил ей с другим мужчиной, после чего женщине пришлось спешно собрать всю свою прежнюю жизнь в серебристый чемодан, вместительный и самоходный, словно дорогая инвалидная коляска. Бывшая невеста Эдемского сделала это по-солдатски быстро и четко, не отвлекаясь ни на кого из своих хозяев – бывшего, нынешнего, будущего. Дамело вспомнил, как стоял в дверях, спиной ощущая присутствие золотого бога и его любовника, и поморщился. Ему казалось, женщине, сующей в раззявленные чемоданные недра ненужное тряпье, грозит опасность. Ему казалось, боги Солнца и Луны с трудом удерживаются, чтобы не потребовать ее крови. С него, с нового бога ада, который так и не отблагодарил богов постарше за то, что дали место подле себя.
Опомнился индеец лишь после того, как заблудился, с час проплутал дворами и с трудом нашел дорогу туда, где сутолока, люди, киоски, автопоток, бешеный и одновременно успокаивающий, точно водопад. Сам не заметил, что все это время волок за собой добычу – Тату, с трудом поспевающую за Дамело, и ее приданое в нелепом сундуке на колесиках. Сам не заметил, как назвал адрес не своего дома, а ресторана. Поняв, что сделал, только рукой махнул: в «Эдем» так в «Эдем». Может, аврал, неразбериха с заказами и вечно пригорающие блинчики отвлекут от радостной новости: отныне ты бог, Дамело. Бог греха.
Однако на кухне нет никого, кроме гардманже 3 по прозвищу Хилер, он же мастер Сэн из Японии, он же просто Сеня. А в зале вокруг банкетного стола, чинно сложив руки на коленях, сидят три женщины, явно кого-то поджидая.
— Вернулся? – кивает Сеня, не поднимая головы от разделочной доски. – В самый раз поспел. Девушки тебя заждались.

  1. Айяуаскеро в сельве называют шаманов, использующих для сеансов лечения и просветления айяуаску («лиана духов», «лиана мертвых») – напиток, оказывающий психоактивный эффект – прим. авт.
  2. Финальная реплика Кьоу в фильме Н. Рашеева «Короли и капуста» по одноименной книге О‘Генри – прим. авт.
  3. Гардманже – повар, отвечающий за холодные закуски и за все блюда, которые готовятся и подаются холодными – прим. авт.
поделиться:
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Мой Мир
  • Facebook
  • Twitter
  • LiveJournal
  • MySpace
  • FriendFeed
  • В закладки Google
  • LinkedIn
  • Reddit
  • StumbleUpon
  • Technorati
  • del.icio.us
  • Digg
  • БобрДобр
  • MisterWong.RU
  • Memori.ru
  • МоёМесто.ru
  • Сто закладок
  • Блог Я.ру
  • Одноклассники
  • Blogger
  • email
  • Add to favorites
  • RSS
  • Yahoo! Bookmarks
  • Блог Li.ру

Страницы: 1 2 3 4 5 6